Не о патриотизме

деревушка могильно

Где-то между Уздой и Столбцами, среди ухоженных сосновых лесов и крутых петель молодого Нёмана, затерялась на карте небольшая деревушка — Могильно. Там у дяди Славы был дом, и именно туда мы ехали на его старенькой, чахоточно кашляющей мотором и скрипящей железными суставами, ауди. Края эти стоят отдельного рассказа, о них даже присказка ходит: в какую хату ни зайди — в каждой академик или поэт. Я люблю бывать в тех местах, в них заблудились мои лучшие детские воспоминания, и даже свой родной городок я вспоминаю с куда меньшей теплотой.

Здесь природа словно сошла с полотен классического белорусского пейзажа. Нет-нет, не тот туманно-болотный или военно-партизанский эрзац, каким видели его бывшие советские граждание через призму литературно-кинематографической пропаганды. Другой. В мелких завитушках рек, чешущих корни игривым вербам, похожих на пухленьких деревенских невест, усевшихся на берегу пошептаться листочками да полюбоваться в зеркало реки: а может река несёт река догожданную веточку-весточку из молодой дубравы.

Здесь величественно гудят сосновые боры в янтарном свете заходящего солнца, летом покрываясь испариной пахучей терпкой смолы, а зимой недовольно треща от мороза. Лучшие сосновые боры — на Узденщине, уж поверьте моему слову. Только здесь звонче, чем в любом другом месте, захлёбываются в своём вечном беспокойстве жаворонки — над лугами с горьким запахом пижмы и душного чабреца. Здесь даже коровы не носят привычный влажно-грустный взгляд, а смотрят внимательно, по-собачьи. Не верите? Обязательно приезжайте и посмотрите.

Здесь нет огромных раздольев и необъятных пространств, взгляд уютно упирается в лесочки, рощицы, пригорочки. Природа не пугает своей дикой мощью и сокрушающим размахом, а заботливо, по-матерински, укрывает пугающую бесконечность пространства и времени сдержанной красотой. Тут нет пышной помпезности экзотических растений, тут всё по-домашнему, одето в луговое ситцевое разнотравье. А беспокойный ум людей заботливо ограждён от пугающих пейзажных абстракций — от сваливающихся за горизонт морей, непостижимых пустынь, от белоснежной надменности полярных настов, заползающих прямо на небо. Белорусская природа убаюкивает лесочками, кустарниками и россыпью безымянных озёр.

Здесь старые деревья около хат полностью не спиливают, оставляя культю ствола для тонконогих аистов, чтобы они радовали слух утробным клёкотом, доверчиво изгибая свои белоснежные шеи.

Здесь исправно ворчат на все времена года, забывая, какая это огромная роскошь — видеть, как всё вокруг постоянно преображается, меняется, и какое это счастье — жить там, где нет вечной зимы или вечной весны, а есть такое мягкое сезонное разнообразие.

Именно в этих местах я впервые в жизни поняла, как древние люди выбирали себе тотемное животное: ещё совсем девочкой увидела в лесу живого лося — высокого взрослого самца с лопатой рогов на голове. Мама взяла нас с братом за руки и сказала: не бойтесь, просто смотрите. Лось мне показался просто огромным сказочным исполином, достающим до середин сосен, не меньше. Лось был бог. Он лизал соль в кормушке, а потом ушёл в чащу. Мне казалось, что я чувствую вибрации от ударов его ног, переходящих в земле к моим детским ножкам, обутым в резиновые красные сапожки. И когда нас с братом отпустил гипноз дикого великолепия, когда первый детский испуг и удивление прошли, то мы стали прыгать и кричать от радости. Наверное так же скакали вокруг костров дневние люди, исполняя свои ритуальные танцы в честь звероподобного божества, которому безраздельно принадлежит этот мир.

Мы подъезжали к Могильно уже в сумерках. Старая узкая дорога, ведущая в деревню, была обсажена с двух сторон деревьями, и в косом свете заходящего солнца, аллея казалась похожей на заполненный темнотой тоннель. Смотрелась она так, будто кто-то взял и насильно наклонил деревья к земле, сплетя их кроны. Деревья были необычные для наших краёв — с тонкими стволами, покрытыми гладкой серо-стальной корой, какого-то почти металлического оттенка, отчего казались неживыми, и вызывали необъяснимую тревожность.

— Что это за деревья, дядя Слава?

— Это грабы. Маленькая местная достопримечательность — грабовая аллея. Вы просто всегда с другой стороны заезжали, вот ты и не видела раньше. Красиво?

— Жутковато, если честно.

— Помню, я тогда только из армии пришёл, к брату в гости приехал, — рассказывает дядя Слава, — и пошли мы с ним в лес за дровами. У меня с собой — большой топор да дури молодой — ещё больше. Что это за деревце такое, думаю, сейчас пару раз рубану — и сложу его. Размахнулся, ударил — а топор и отскочил, как от камня. Я даже опешил: что за ерунда! Ещё раз, думаю, секану, может случайно в сучок какой попал. Снова топор в ствол вогнать пытаюсь, а он опять отскакивает. Ну, чудо… А брат посмеивается в ус, отойди, мол, а то себя зашибёшь. И достаёт пилу. А пилися граб на удивление легко, как будто липа или ольха какая мягкая. Вот такое дерево, Олечка. А печку одним грабом и не топят — прогорит. Одно полено грабовое, три — других. Горячее дерево. Очень кузнецы его уважают — много жару даёт.

— Наверное много чужой энергии в себя вытянуло… Не понравились мне ваши грабы, дядя Слава, мрачные они какие-то, недобрые.

— Фантазёрка ты, Оленька, все деревья хорошие, нет плохих. Вот скоро мои приедут — тебе веселей будет, чем со мной, со стариком.

И мы ставим чайник. Обычный электрический чайник. Чем дальше от столицы, тем меньше люди задумываются о стилизации под старину.

Назад мы уезжаем из деревни молодой шумной компанией. Завтра у всех начнётся привычная городская суета. А дядя Слава остаётся на всё лето тут, со своими грабами.

Подобно Лотовой жене, я не выдерживаю и оглядываюсь на аллею. Впечатываю картинку в альбом памяти, как будто предчувствуя, что через год не станет дяди Славы, а останутся только старые грабы вдоль дороги да чёрно-белая фотография, где он молодой и статный стоит в форме Почётного Караула. Фотограф взял необычный для тех времён ракурс — как-то хитро, снизу. И дядя, словно сказочный исполин, гордо возвышается над постройками Кремля, над малюсеньким флажочком вдалеке — на крохотной Сенатской башне, над всем этим строгим городом, торжественно лежащим у его ног, а дядин идеальный славянский полупрофиль парит высоко на фоне безоблачного летнего неба. И кажется, что весь этот мир безраздельно принадлежит ему одному. Необычное фото.

Так много всего, что не успели рассказать нам наши старики. А мы не успели спросить. Утекает время, оставляя небылицы на страницах истории, великие события меркнут, превращаясь в имена и даты, миллионы жертв становятся равнодушными цифрами в глазах далёких потомков, а великие сражения — кажутся детской игрой в солдатики. И только короткие истории, без поучающего смысла, без морали и сюжета, как та — о грабе — именно они становятся твоей личной историей.

Когда-нибудь и я уйду в черноту безвременья, медленно спущусь вниз по сумрачной грабовой аллее, где кроны деревьев так плотно сплелись над головой, что уже не пропускаются солнечный свет, а мёртвое свечение их металлических стволов равнодушно ведёт отсчёт прожитых человеческих жизней — серые зарубки, строй безликой статистики, которую дополню и я.

Ну, а пока впереди — лето, солнце, весёлые завитушки рек, беспокойные песни жаворонков, и губы, пахнущие ежевикой. И вся эта земля, наполняющая благодарной нежностью и древней силой предков, безраздельно принадлежит мне одной.

Из дневников друзей, Оля.

"Не о патриотизме"
поделиться

Путник Сети

Путник Сети

Пересекающиеся события сети... здесь нет ветра и дождя, но бывают ураганы и счастливые улыбки, тут можно грустить и радоваться, можно узнавать и забывать, можно путешествовать по миру или наблюдать как мир вращается вокруг тебя. Я путешествую в сети, наблюдаю, храню, запоминаю...

Другие записи из этой рубрики...

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Комментарии проходят премодерацию и будут опубликованы после проверки, если они не нарушают правила сайта.

Do NOT follow this link or you will be banned from the site!