Оставайтесь с нами
Женская история

«Горько»

девочка спит

Росла она все время на людях, людей было много и все чужие — воспитательницы и нянечки в детском комбинате, такие же заброшенные в общественное воспитание малыши и громко-грязный неуют неустроенного быта общих комнат, общей кухни, общих коридоров и общих скандалов. Лица вокруг все менялись — сбегали нянечки и воспитательницы, приходили на их место новые, менялись соседи по общежитию — кто увольнялся, кто съезжал, кто семьей обзаводился, найдя вторую половину из местных, более устроенных, и даже тети, спавшие на соседней с маминой койке, были все время разные — менялись; приходили со скандалом: жить в комнате с матерью-одиночкой и ее вечно болеющей дочерью, крикливенькой и страшненькой,— наказание, уходили с радостью: «Господи! Ну, наконец-то, наконец-то по-людски средь взрослых людей поживу». Иногда в комнате появлялись и мужские лица — тоже разные и больше по ночам, она рассматривала их при свете ночника, удобно устроившись на горшке.

Один мужчина у мамы стал появляться очень часто, он носил фуражку и вешал ее на спинку казенного деревянного стула, рядом с детскими колготками и платьицем. А однажды в комнате засуетилось пол-общежития, втащили чужой стол, постелили на него чистую простыню и стали собирать невиданно многочисленный обед, где почему-то не было яичниц и консервов и супа из концентратов, мама принарядилась и оказалась необычно красивой и необычно счастливо улыбалась, а всегда злые соседки, оказывается, тоже умели улыбаться и даже говорить что-то не крикливое:

— Ничего-ничего, сейчас отметим, все путем будет... Эх, и счастливая же ты, Валька, баба, такого мужика подцепить.

Пришел мужчина, в одной руке он растерянно мял фуражку, а в другой держал шоколадный батончик, подошел первым делом к Люське, батончик ей в руки сунул:

— Держи, мамин хвостик! Улыбнулся смущенно от неловкой шутки и погладил девочку освободившейся рукой по голове.
— Спасибо, спасибо скажи!.. — дружно зашипели соседки.

Спасибо говорить не хотелось, она надула губы и промолчала.

За столом все время кричали «горько!», хотя еда вся была вкусная, а мама и этот мужчина время от времени вставали и начинали при всех целоваться. На ночь соседка из комнаты куда-то ушла, и даже Люську положили спать не у мамы, а у соседей.

Маминого мужа звали Николай Васильевич Барышев. Он был начальник, потому что ему сразу дали квартиру. Квартира называлась по-странному — «полуторакомнатная», хотя комнат в ней было целых две, правда, одна совсем маленькая. Мама в глаза его звала «Васильич», за глаза — «мой Барышев» и требовала, чтоб Люська называла его «папа», а когда он приходил с работы, подносила ему комнатные тапочки. Люське было непонятно, почему он сам их взять не может, и сами барышевские тапочки не нравились — они пахли сильно и неприятно, она морщилась, но несла, помнила — мать и побить может.

С работы Барышев приходил, куда позже мамы. Та заискивающе ему улыбалась, ужинать звала. Ел он много и молча, иногда вздыхал:

— Не знал я, Валюха, что ты готовить не умеешь, а то б тебя не взял.
— Да как же не умею, Васильич? Вон и макарон тебе наварила, и мясо поджарила...
— Макароны переварила — расползлись все, мясо не дотушила — жесткое... Тебя б к матери моей поучиться...

Бабка Авдотья Пахомовна в свои недолгие визиты и так успевала пошарить по полкам в шкафах, заглянуть под кровати в поисках пыли, проверить чистоту ванной и унитаза, а также снять пробу со стряпни и нагнать на ту такого страха, что мама при одном ее упоминании менялась в лице и жалобно оправдывалась:

— Да я ж, Васильич, стараюсь...
— Ну-ну... Старайся получше. Да сто грамм мне налей — с ними и твоя стряпня пойдет первым номером...

Мама заглядывала в холодильник, доставала бутылку водки, наливала стопочку — пил Барышев залпом, за один глоток, бутылку тут же требовал убирать.

По утрам, по хорошему настроению, он отводил Люську в садик, всю дорогу вел ее за руку, в группе говорил:

— Раздевайся сама, большая уже... Ну, до вечера, я служить пошел...

Люська выжидала, пока он скроется за дверью, а потом гордо задиралась перед лопоухим большеголовым Лешкой Милентьевым:

— Видал? У меня теперь тоже папка есть. Офицер!..
— Твой не настоящий офицер, он на заводе работает, а настоящие в армии служат,— пытался притушивать блеск Люськиного отчима противный Милентьев.
— Настоящий,— злилась Люська,— у него форма, четыре звездочки на погонах и даже орден есть!

На это Лешка сопел угрюмо и примолкал — его папа работал сантехником в жэке. В своем незамысловатом рабочем полурванье на фоне Люськиного отчима смотрелся бледно, и втайне Милентьев-младший завидовал барышевской форме.

В школу Люську провожали и мать, и Васильич — у него отпуск был. Люська вышагивала рядом с ним солидно, по сторонам косила одними глазами — ну как, все видели, что у нее папка офицер? Пока у Барышева не кончился отпуск, он забирал Люську домой после уроков, там они обедали — молча, иногда Васильич принимал перед едой стопочку, но не каждый день, по настроению. После обеда требовал от Люськи мыть посуду: «Давай, приучайся к общественно полезному труду! Помогать матери надо!», сам же заваливался подремать на диван. Гулять Люське одной он не позволял, и она подолгу сидела у окна, бесцельно взирая на шумную дорогу. Вечером приходила мать, хваталась готовить ужин, покрикивала на Люську, засаживала ее за уроки и все ворчала:

— Ну что ж ты за бестолочь растешь! Тупая, как сибирский валенок!

Люська, к палочкам, крючочкам, цифрам и буквам совершенно равнодушная, от материнских окриков вздрагивала, ссутуливалась за столом, смотрела на нее загнанными, затравленными глазами и благодарно принимала вмешательство отчима — тот частенько осаживал жену,

— Оставь девку в покое, выучится! И не такие выучивались!

Но очень скоро отпуск у Васильича кончился, в продленку мать Люську не отдала — большая уже, перебьется! — и Люська сидела дома совсем одна. С трудом открывала своим ключом дверь, с опаской зажигала газ, грела себе суп, скучно жевала его.

Вечером приходил Барышев, усаживаясь за стол, говорил:

— Ну-ка, сто грамм мне устрой, а то я что-то разволновался...

Нервишки полечить надо.

Нервы, таким образом, он стал лечить частенько, а иногда уже и домой приходил налечившийся.

— Коленька, ты... Ты б поменьше, а? — уговаривала его мама, помогая раздеться.
— Цыц! Я свою норму знаю! — хорохорился тот.— Ты меня... уважать должна! Я т-те... муж, а не абы кто...

Как-то при Люське мать пожаловалась на него свекрови Авдотье Пахомовне, та ее, и слушать не стала, перебила:

— Валентина, ты на сына моего не наговаривай! Он те — муж, а не сожитель какой! Он тебя, сироту, с дитем приблудным взял вместо приданого! Ты его чтить должна! А ты — жалобиться... Али назад в общежитие захотела? Нынче с разводом-то просто, одной жене квартиру оставил, думаешь, и тебе оставит'' И не мечтай. У той дите Коленькино было! — Бабка перевела дух и продолжала уже более миролюбиво: — Ты это, Валентина... Ну, попьет он, перестанет... Плохо у него на работе, вот и горюет. Не жалобись, терпи, он же смирный, слова плохого не скажет никогда, ты лаской его, лаской. Вон с моим бы Василием Федотычем тебе пожить — так небо с овчинку показалось бы. Он, супруг мой покойный,— царство ему небесное! — ох и лют был! Как выпьет — и давай за мной гоняться: «Убью! Убью!», я вон скрюченная-то отчего — к печке раз припечатал...

И ничего, до сих пор жива, а Васеньку-то схоронила... — Она пару раз всхлипнула и даже прослезилась одним глазом — на левой щеке остался извилистый мокрый след, но тут, же подбоченилась, вымолвила важно: — Ты это, Валентина, терпи! Баба — она для терпежу на свет родилась! Ты б это... лучше хозяйствовать научилась! А то вон и носки ему толком не постираешь, и брюки не отгладишь — разве ж так можно? За ним-то за мужем, уход должон быть!

— Да я, мама, стараюсь...
— Плохо небось стараешься, старалась бы хорошо — глядишь бы, и он меньше пил... И-и-и, молодежь зеленая!
— Да какая ж я молодежь, мне скоро тридцать семь...
— Молодежь-молодежь, не бедняйся! Я-то в твои годы разве така была? И-и-и...

Люська барышевскую бабку не любила, на глаза ей старалась не попадаться, но матери за Васильича выговаривала почти по-бабкиному:

— Мам, ну что ты к человеку привязалась... Проспится, и все будет нормально... Не трожь его!
— Господи, и что это ты его так защищаешь, а?

Люська терялась, пожимала сутулыми плечами, тянула невнятно:

— Да так... Жалко мне его...
— А меня?

Тут Люська молчала.

— Ну, коль ты такая жалостливая, оставлю вас вдвоем, сама в санаторий поеду, а то ни разу в жизни нигде не была! — грозилась мать.
— Ехай,— соглашалась расхрабрившаяся Люська.

Угрозу свою мать выполнила, когда Люська училась в четвертом классе. Дело шло к Новому году, желающих на путевки оказалось немного, и Люськиной матери предложили подлечиться в Ессентуках.

Неделю после маминого отъезда Барышев вел себя смирно, вместе с Люськой варил щи и картошку, завтракал и ужинал. Люська, совсем как мать, по вечерам перед едой наливала ему стопку.

— Растешь! — говорил Барышев,— Ну, будь здорова! — и пил одним махом.
— Будь здоров! — отзывалась ему Люська.

Но вот как-то утром Барышев, откашлявшись, спросил ее:

— Людмил, если меня сегодня в ночь оставят, ты как тут одна, справишься?
— Как — в ночь? — не поняла Люська.
— Ну, ночная смена.
— А... Ну оставайся, перебьюсь...

Вечером Барышев не пришел.

Люська долго ждала его. Но вот встрепенулась, пошла на кухню, разогрела старые щи и вчерашнюю картошку, уселась за стол, пару раз черпнула ложкой из тарелки — щи показались какими-то невкусными, кисловатыми. Оглянулась опасливо на дверь — нет Барышева, не идет. Стащила с буфета стопку, уткнувшись носом в холодильник, ливанула в нее из бутылки водку — от волнения чуть расплескала, хотя и мало лила — треть стопки всего; поставила бутылку на место, хлопнула холодильниковой дверцей и вернулась к столу. Торжественно сказала сама себе:

— Людмил! Сто грамм налей! — Получилось почти как у Барышева, только голос детский.

Тут же ответила за себя:

— Готово! Нате!

Села за стол, солидно стопку вверх подняла:

— Растешь! Ну, будь здорова!
— Будь здоров!

Жидкость опалила горло и гортань, она кашлянула и принялась заливать внутренности кисловатыми щами — умолола их быстро, зато картошку с огурцом ела не торопясь. Чай пить не стала — не хотелось, не стала и со стола убирать — движения почему-то получались неловкими и неточными, и щеки горели. Поднялась и отправилась в комнату — прилечь на диван. Шла — ноги словно чужие двигались; обо что-то споткнулась — наклонилась рассмотреть, что же под ноги попало, оказалось — пропахший потом барышевский тапок. Подняла его с пола, осмотрела внимательно и прихватила с собой.

Тапок поставила на полу около дивана, под журнальным столиком. Улеглась, локоть под голову вместо подушки умостила, и сказала заношенной отчимовской обувке:

— А вот и не страшно одной ни капельки... А вот и не боюсь ничего... Дежурь в своей ночной смене!

Прикрыла глаза и сквозь навалившуюся дремоту тихо пробормотала вслух:

— Папк... Слышь... Ты... Ты только приходи ко мне, хоть когда-нибудь, а? Хоть когда, ладно?.. — И забылась липким недетским сном.

Анастасия Григорьева
Анастасия Григорьева

Я знаю, что такое выбросить из своей жизни что-то совсем не нужное, отказаться от вредной привычки - дело вообще плёвое.

Реклама
МЕСТО ДЛЯ РЕКЛАМЫ
Оставить свой комментарий

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Женская история
Женщина и деньги, должна ли женщина зарабатывать деньги?
моя мечта сбылась

Интересно, что я уже давно понимаю, что зарабатывание денег — мужская функция, которую мне, как желающей быть мудрой жене, лучше передать мужу... — из комментария Такие комментарии я встречаю часто на...

Читать далее
Женская история
Как старый чайный сервиз помог собраться подругам и пообщаться
подруги пьют чай

В вихре современной жизни мы совсем не замечаем того, кто рядом с нами. Общение по телефону казалось ограничило повод увидеться, так нет наука на месте не стоит теперь можно даже...

Читать далее
Женская история
Не завидуй подругам
не стоит завидовать подругам

Зависти подвержен любой человек, а уж представительницы прекрасного пола — в особенности. Нередко приходится слышать: «позеленел от зависти», «побагровел от зависти»... Когда-то читала, что психологи различают шесть типов этого чувства, и...

Читать далее
Женская история
Два одиночества
букет невесты

В нашем городке было три ресторана и несколько кафе. Самый большой и популярный ресторан назывался «Северное сияние». Утомленные прямо с начала смены официанты равнодушно принимали заказы, особенно не хамили, но...

Читать далее
Женская история
Ожидания не оправдались
наша девочка

Не думала, что буду так волноваться, но когда сели в автомашину, в замок зажигания я попала лишь с третьего раза. — Тебе там удобно? — спросила, глядя на племянницу в зеркало...

Читать далее
Женская история
Прыжок
в небе

Было уже начало десятого вечера, когда Сергей наконец-то взял трубку. — Юля, пять неотвеченных, что случилось? Ты же знаешь, что я на тренировке. — Сереж, помнишь, мы с тобой мечтали...

Читать далее
Популярно
Do NOT follow this link or you will be banned from the site!